Россия и действительность

---

Анастасия Поверенная
СОЙДЯ С ТРИБУНЫ
(Очерки о работе советского пропагандиста)

…Шла по слякоти, не разбирая дороги. В ушах стучало: …«Мало ее из партии исключить, судить ее надо как врага народа!»

Я — враг народа? Кто же это кричал? Ах, да, тот капитан в отставке, с которым мы когда-то сажали клены у нашего дома… За что же он так? Разве он не знает новой конституции? Теперь нельзя так…

Но мне кажется, что эти же слова кричат мне вслед все прохожие… И уличные фонари тоже… или вместо них теперь громкоговорители? Троллейбусы и автобусы рычат то же самое: «Враг, враг, враг! Судить, судить, судить!»

Ни обиды, ни злобы нет — только тяжелая боль барабанит в голове… Куда же это я иду? Мне совсем не надо было выходить из двора — ведь это двор нашего дома, ведь все это было в нашем домоуправлении. Надо повернуть обратно, надо идти домой, но сил нет… А муж, конечно, ждет, волнуется. Встретить меня он не смог: собрание затянулось до позднего вечера, и ему пришлось кормить детей ужином и укладывать их спать…

Враг народа… Почему это слово никогда раньше не звучало для меня так весомо, проходило где-то по касательной моего сознания? Может быть, потому, что слишком часто повторялось?

Для семьи моего мужа оно давно уже прозвучало в полную силу…

В 1926 году разрядили обойму пистолета над головой его дяди. «Отрекись! — сказали ему. — Нам нужны грамотные люди. Отрекись — и сделаем тебя красным командиром!» Но не смог ксендз отречься от веры и отсидел с небольшим перерывом 27 лет — долгий путь: Соловки, Магадан, Уссурийский край…

«Отрекись!» — сказали в 1932 году сестре ксендза, которая была одним из организаторов Католического клуба в Ленинграде — единственного в Союзе. Не отреклась и она, и дети так и не знают, где ее могила… А в 1937 году пришла очередь и моего свекра — преподавателя Технологического института. От него не отречения требовали, ему говорили: — «Сознайся!» Но сознаваться было не в чем — и его тоже смолола эта мясорубка. Его жена, моя свекровь, женщина с высшим образованием, осталась с двумя маленькими детьми, жить было не на что, на работу не брали. Она продала все, что могла, и, наконец, в отчаянии написала в обком партии: «Не могу больше так жить. Если не дадите возможности работать — отравлю детей и повешусь сама!» После этого ее взяли смотрительницей в какой-то музей…

А меня вот уже два года не допускают к работе.

С тех пор, как подала на выезд и уволилась… Нет для меня больше места среди этих людей, которые еще недавно были так доброжелательны ко мне — одни с оттенком почтительности, другие со скрытой завистью — из молодых да ранняя, вон как высоко взлетела!

Как за это время все переменилось! Те, кто ел и пил в моем доме, при встрече отворачиваются и прячут глаза, и наоборот: те, кого я раньше не замечала, теперь тихо здороваются и стараются незаметно пожать руку…

А сколько было за эти два года «приглашений», вернее вызовов: на бюро обкома, горкома, райкома, на несколько парткомиссий, устроили даже заседания выездного бюро у меня на квартире, хотя никто их не приглашал…

И бесконечные вопросы-допросы: «Отдаете ли вы себе отчет в том, что, если вы покинете СССР, путь назад для вас будет закрыт навсегда? Почему вы так легко предаете Родину?» Или еще: «А вы не подумали о других лекторах-евреях? — строго спрашивает меня Вера Георгиевна — председатель парткомиссии и моя бывшая почти приятельница. — Ведь мы теперь всех их можем подозревать в измене Родине и постараемся не предоставлять им кафедры!»

Да за такие слова, Вера Георгиевна, вас тоже нужно с работы уволить, ведь вы выдаете тот факт, что антисемитизм в Союзе начинается с руководящих партийных органов!

Теперь, навсегда сойдя с трибуны пропагандиста и расставшись со всем, что наполняло мою жизнь прежде, я начинаю задумываться: что, собственно, обусловило мое быстрое продвижение по партийной лестнице? Характер мой не назовешь напористым, он скорее слабый; я не тщеславна, не карьеристка… Разве только то, что я всегда была достаточно дисциплинирована и целеустремленна. Видно, именно эти качества помогли мне не только окончить два высших учебных заведения — механический и педагогический институты, но еще дважды окончить вечерний Ин-т марксизма-ленинизма — по двум факультетам: философии и международных отношений; потом я уже сама там преподавала, окончив школу лекторов.

Собственно говоря, я всю жизнь училась и учила…

Но, может быть, именно моя настойчивость в приобретении знаний и постоянное желание приобрести их все больше и больше и привели меня к духовному кризису. В какой-то момент до меня дошел, наконец, чудовищный смысл механизма социалистической системы и ее партийной власти. Я поняла, до какого совершенства доведена у нас машина идеологической пропаганды, как искусно обманывают наш народ и что я этому обману многие годы преданно содействовала. И не стоит мне теперь особенно обижаться на моих недавних доброжелательниц — старых коммунисток-пенсионерок, которым я всегда помогала: одной жалобу состряпаешь, другую протащишь в кабинет высокого начальства — какого-нибудь горкомовского или исполкомовского чиновника, третью устроишь в привилегированную клинику и т. п. А они на сегодняшнем судилище выступили с предложением — от имени партсобрания обратиться в Народный суд с ходатайством отнять у меня детей! — «Лишить ее материнства! Не позволим наших советских детей увозить в Израиль!»

…Снова и снова вижу я перед собой эти злобные лица, слышу оскорбления…

— Да что вы! — возмущается старичок, персональный пенсионер. — Кого мы здесь уже несколько часов уговариваем? Она не дура: ни в какой Израиль она не поедет. Ей давно уже приготовлено место на Би-Би-Си, иначе она так не рвалась бы!

А я действительно рвусь, рвусь спастись бегством, спасти своих детей. Не вижу для себя другого выхода.

На какой основе я буду их воспитывать, если останемся здесь? На принципах «морального кодекса коммунизма» или на десяти заповедях закона Божия?

Они уже начинают задавать вопросы: «Мама, скажи честно, есть Бог или нет? Няня говорит, что есть. У папы в столе лежит книга про Бога и молитвенник — только по-польски, а не по-русски».

Что им ответить? Ведь они готовятся вступить в пионеры… «Конечно, — говорю я, — для тех, кто в Него верит. Он есть, а для неверующих — Его нет…»… «Мы хотим верить в Бога! — говорят мои девочки. — Но мы хотим тоже, чтобы нас приняли в пионеры. И чтобы принимали обязательно на Красной площади… Или на крейсере «Аврора»… Ты поедешь с нами на торжественную линейку?»

Я поеду, я, конечно, поеду. Мне кажется теперь, это все, что я умею: ездить, летать, быть в постоянном движении. Началось это очень рано. Мне было четырнадцать лет, когда я уехала из дому — учиться. А вышло — навсегда.

Мама меня не удерживала. Она, как и мои школьные учителя и все вообще в нашем местечке недалеко от Москвы, были убеждены, что большая жизнь начинается с больших городов. А отца я не помню. Он был расстрелян немцами при попытке бегства из плена. Так что я рано стала самостоятельной. Но прошло много лет, прежде чем я поняла, что подлинному знанию жизни народа учат не большие города, не Москва и Ленинград, не Минск или Киев, а сотни маленьких городков, поселков, деревень, разбросанных по стране, начиная с Центральной России до Урала и Сибири, от Алтая и Средней Азии до берегов Черного моря и Крайнего Севера. Исколесив все это пространство, останавливаясь и живя по нескольку дней во многих из населенных пунктов, куда я приезжала с лекциями, лежащих далеко в стороне от туристских маршрутов, наблюдая то, что могут видеть лишь немногие, поскольку очень мало кто сюда приезжает, я старалась понять, что дала советская власть этим людям и что отняла у них? Почему и сейчас так тяжела и беспросветна их жизнь? Почему такая бедность, почти голод и ниоткуда нет помощи? Почему они так цепляются за религию, бьют лбы в церкви, непременно стараются окрестить младенцев, обвенчать молодые пары, хоронить покойников по-церковному? Воспитанная на атеизме, я не понимала, что религия — это не дурман, как нас учили, а единственный вид духовной жизни, доступный абсолютно всем людям, независимо от их социального и интеллектуального уровня, и что религия дает человеку не только утешительные мифы, но и незыблемые правила морали, нравственности, формирующие в человеке человеческое. И поэтому я не только не препятствую мужу водить наших девочек в костел, но и очень рада этому. Я лишена этого блага, так пусть у них оно будет…

Но вернусь к своей работе.

Когда я только начинала, мне по молодости лет все казалось увлекательным — новые места, новые люди, интересные встречи… Время и опыт показали, что места и люди могут быть новыми, но проблемы везде одни и те же…

Выступая у себя в городе, я могла выбирать аудиторию по своему желанию — научно-исследовательский институт, любой Дом культуры или учебное заведение. Но если посылали в провинцию, выбора не было. Лекторы ехали «в глубинку», как правило, по приглашению какого-нибудь обкома и выступали с лекцией, тоже как правило, на очередном совещании партийного или парт-хозяйственного актива — это входило в обязательное обучение для высших партийных чиновников. Выступление называлось «шефским» и не оплачивалось. Но нам компенсировали тем, что по негласной договоренности местных партийных организаций с обществом «Знание», где мы все состояли, нас старались «максимально загрузить», т. е. устраивали нам еще несколько лекций на предприятиях города и области, уже платных. Нередко случалось прочесть до 30 лекций в неделю, и мы недурно зарабатывали. Без этого ни один лектор в командировку не поехал бы, и даже моральный кодекс коммуниста тут не срабатывал.

Я особенно любила ездить на Север — в Петрозаводск, Мурманск, Кандалакшу, когда там устанавливался полярный день. Но больше всего мне памятна поездка в Архангельск…

Прибыв на место, сразу иду в обком, получаю нужные материалы и начинаю вживаться в роль «человека из центра», который все знает, в том числе жизнь Архангельска и области, их успехи в последней пятилетке, их перспективы на будущее, их «узкие места» в настоящем… Читаю отчеты предприятий, зазубриваю названия как передовых заводов и предприятий, фамилии их руководителей и передовиков производства, так и тех, кто срывает план и подлежит суровой критике. Работа эта — немалая и нелегкая. Но так серьезно мы готовились только к первой лекции, для начальства. А после нее меня уже не слишком интересовало, куда меня везут, перед кем я буду выступать. Пока ехала (а ехать приходилось, кажется, на всех существующих видах транспорта, от самолета и до похоронного автобуса!), я успевала узнать у своего провожатого все, что нужно, и договориться о теме лекции. Но к первой лекции — «шефской» — готовились основательно. Наконец, я готова, заучила все, что мне нужно.

Вся эта мура будет на другой же день после лекции выброшена из головы, но для выступления это необходимо. Такова установка идеологического отдела ЦК: где бы и с какой бы темой мы ни выступали, будь то «Международное положение», или «Экономические успехи СССР в эпоху развитого социализма», или «Проблемы нравственного коммунистического воспитания». — любое наше выступление должно быть «увязано» с жизнью коллектива, который предоставил нам трибуну. И я видела постоянно, какой эффект это производило, как легко поддавались наши слушатели этому гипнозу лекторского искусства! Они благожелательно воспринимали любую критику, они были счастливы, что о них говорит «человек из центра», что бы он ни говорил, — значит, там, «наверху», о них знают и помнят! Так достигался контакт лектора с аудиторией, укреплялось доверие масс к родной советской власти!

Кто-то сказал: «Кто умеет — делает сам; кто не умеет — тот учит других; кто не умеет ни того, ни другого — тот учит, как надо учить». Все наши выступления: и мои, и моих товарищей — как раз, к сожалению, подходят под этот афоризм. Мы учили грамотных, знающих свое дело людей, как им надо учить своих товарищей и подчиненных «выполнять и перевыполнять», «догнать и перегнать»…

Итак, я в Архангельске. Мне предоставляется номер в самой лучшей гостинице города; там же в ресторане я завтракаю и обедаю (на все это мне даны немалые деньги «под отчет»). И вот я на трибуне и начинаю свою лекцию. Говорю, а сама краем глаза наблюдаю за председателем (поскольку лекция — это составная часть совещания, президиум остается на своих местах). Сразу вижу, что председатель — человек опытный, я им довольна: он умело сортирует поступающие в президиум записки слушателей с вопросами лектору. Он раскладывает их на три кучки: первую, я знаю, он передаст мне; вторую он поделит между секретарем горкома и председателем облисполкома — это вопросы местного значения, так сказать, частные проблемы. А третью кучку он постарается незаметно уничтожить, как только я закончу выступление. Это — вопросы недозволенные, на которые я отвечать не должна. Нашу работу там, «наверху», оценивают также и по вопросам, которые нам задают слушатели. Мы отчитываемся перед своим начальством также и в политической атмосфере нашей аудитории — сдаем не только отзыв парторганизации учреждения, где выступали, о прочитанной лекции, но и прилагаем к нему список вопросов слушателей (из первой кучки, конечно)….

Но меня сейчас интересует больше всего третья кучка, и, усевшись после лекции рядом с председателем, я бесцеремонно подвигаю ее к себе. Бегло просматриваю. Первый вопрос: «Ответьте честно: летчик Беленко — предатель? В «Правде» про него написана туфта». Второй вопрос: «Кто придумал телепередачу для Северных областей «После полуночи»? Для каких целей? По статистическим отчетам нашей и соседних областей от этого сильно повысилось количество аварий и несчастных случаев на производстве. Хотите, чтобы не слушали западные радиостанции? — это дорогой способ борьбы с буржуазной пропагандой». Третий: «В госбюджете вот уже который год объединяют тяжелую промышленность с легкой и пищевой. Всем известно, что в тяжелую входят также расходы по военной промышленности. Зачем же их маскировать? Ведь ясно, что на сумму в 17,4 млрд рублей, указанную по статье «Оборонная мощь», едва можно только одеть и прокормить армию. А вооружение?» Или вот еще вопрос: «Известно ли вам, что в нашей тундре пасется огромное личное стадо президента Финляндии Урхо Кекконена, причисленное к одному из колхозов, и что его отберут советские власти, если финны не будут возвращать назад перебежчиков?»

Нет, мне, конечно, это не было известно, как и многое другое. Теперь стало известно. И это, и многое другое…

Совещание окончилось. По привычке сразу прикидываю процент каверзных вопросов по отношению к количеству присутствующих: 7 вопросов на 800 с лишком человек — это меньше одного процента, а все, что меньше процента, — не стоит внимания, так нас учили. Цифровые показатели важнее всего… Ну, что ж, присоединю и эти семь записок к моей, годами собираемой картотеке. Начала я ее составлять из самых благих побуждений — понять, разобраться, оценить реакцию своих слушателей… И вот к чему это привело! Я — враг народа… Неужели и мои товарищи по работе поверили этому?

Все мои коллеги, право, были отличнейшими людьми — добры, отзывчивы, прекрасные товарищи. Коллектив наш пополнялся чрезвычайно редко, все мы сжились и были как одна дружная семья. Шеф собирал нас ежедневно в 10 утра на короткое совещание («пятиминутку» или «планерку»), но мы приходили обычно к 9-ти, и этот час, когда мы чувствовали себя совершенно свободно и непринужденно, как бы еще без официальных мундиров, болтали, шутили, сыпали политическими анекдотами, — этот час, мне кажется, сближал нас больше, чем даже наши дружеские попойки (кстати, довольно частые). Помню больше всего изощрялись и прохаживались насчет нашего вождя и Главного Агронома, о котором ходила поговорка, что он сумел собрать большой урожай с «Малой земли». Эти минуты были тем клапаном, который давал нам возможность подышать легко перед тем, как затянуть на себе официальный мундир, в котором было хотя и привычно, но все-таки тесно — ох, как тесно! Впрочем, тогда вряд ли кто из нас сознавал это. Что мы знали о свободе и какая она бывает!

Казалось, чешский август 68 года что-то сдвинул в наших твердокаменных позициях. Помню, в эти дни у нас даже веселости поубавилось. Но довольно скоро, вооруженные до зубов советским патриотизмом и принципом интернациональной дружбы, мы справились со своим узко личным, мягко выражаясь, недоумением. По нескольку часов в день не покидали мы трибуны, организовывали бесконечные митинги на заводах, предприятиях и научных институтах, проводили встречи и семинары. Ведь тогда многие недоумевали, недопонимали и даже возмущались; мы должны были помочь им правильно оценить события, т. е. принять официальную точку зрения. С трибун защищали мы советское понимание термина «интернациональной дружбы» не хуже, чем это делали наши танки на улицах Праги…

Я — не диссидентка, не правозащитница, никогда не читала ничего из запретной литературы — это был совершенно иной мир, о котором мы знали только то, что нам положено было знать. Подвиг этих людей мне не по плечу, даже если бы я считала, что они правы. Вместе со всеми представителями нашего круга, так называемой «партийной элиты», вначале я осуждала их, потом просто не понимала, считала, что они «играют в народников». Когда именно произошел во мне перелом, точно сказать трудно; он подготовлялся исподволь, где-то в подсознании. Некоторую роль тут сыграли и «недозволенные» вопросы слушателей; частые поездки «в глубинку» тоже имели большое значение — там я видела советскую действительность без прикрас…

Мне особенно запомнилась моя поездка в Архангельск… Именно там я со всей остротой ощутила ненужность своей работы и, встречаясь со слушателями, поняла, что мы находимся на разных полюсах и никогда не поймем друг друга. Расскажу все по порядку…

Сразу после выступления в архангельском горкоме меня повезли в какой-то леспромхоз. Здесь меня встречает секретарь парткома и говорит, что о моей лекции он сообщил рабочим еще вчера, что она будет проходить на стыке между второй и третьей сменами, и по дороге в Красный уголок объясняет:

— Уж они все собрались, ждут… Сейчас приходится работать в три смены и в выходные дни — гоним план, пользуемся летней погодой. У нас отставание,. вот и жмем…

Лесной тропинкой подходим к новенькому деревянному клубу; он отпирает дверь: довольно просторный зал с подмостками, на которых стол, покрытый… кумачом, новенькая кафедра… и ни души! Окна широко распахнуты…

Парторг, сам красный как кумач, разводит руками:

— Что ты с ними будешь делать? Дверь-то я запер, так они в окна повыпрыгивали! Вот народ! Вы уж простите, пожалуйста, не серчайте… Трудно нашим рабочим сейчас — весна, у всех огороды; если их вовремя не засеять, осенью есть будет нечего. Зря, конечно, я их заранее предупредил… Но мы их накажем — тринадцатой зарплаты лишим. А вам за лекцию заплатим, только вы не докладывайте об этом случае никуда…

Я возмущена, расстроена, но стараюсь не показать виду. Сажусь в машину и еду на следующий «объект» — в швейную артель «Труд», где шьют рабочие комбинезоны.

После леспромхоза, с его новыми светлыми постройками и чудным ароматом леса вокруг, здесь все хмуро и неуютно — ни деревца, ни цветочной клумбы, кругом лужи, грязь… Меня ведут прямо в цех. Работницы прекратили шить, обступили меня — на темных лицах откровенное любопытство.

Молоденькая заведующая производством представляет меня и называет тему лекции. Все усаживаются снова за свои машины — их длинные два ряда; лиц не видно, только цветные косынки. Обстановка непривычная — когда я не вижу лиц, говорить очень трудно. Все же я начинаю, но не успела произнести несколько слов — слышу стук машинки. Сразу замолкаю, а работница, начавшая шить, добродушно произносит: «Ничего, девонька, ты рассказывай, а я буду тебя слушать и план выполнять!»

Остальные возмущены, начался шум. — «Ну, заголосили! — говорит она, но все же останавливает свою машину и достает авоську с какой-то едой. — Работать нельзя, ну ладно, я хоть поем, с утра не евши…»

Я отлично знаю, что все лекторы, состоящие в обществе «Знание», ежедневно, по всей стране выступают перед рабочими в обеденный перерыв, и этот порядок всегда меня возмущал. Как можно мешать рабочим отдохнуть? Ведь они все равно за эти сорок минут ни поесть как следует, ни воспринять лекцию не смогут! Сейчас это у меня первый случай, и настроение совершенно испорчено. Я продолжаю, смотрю — они повставали все со своих мест, окружили меня тесным кольцом… «Ну, думаю, — заинтересовались!…»

Рассказываю им о советском образе жизни, о проблемах свободного времени, о психологическом микроклимате советского коллектива.

Сравниваю все это с капиталистическим миром, доказываю цифрами и фактами наше превосходство, и вдруг кто-то меня за рукав дергает. — «Хорошо рассказываешь, а вот ты нас послушай! Да и посмотри! Зинаида! — обращается она к заведующей, — ты ее в раскройку сведи, покажи, из какого материала кроят для нашей бригады и из какого для Ленкиной… Для них и материал тоньше, и не рваный, и нитки им лучшего качества идут… Это что, справедливо? Мы еле-еле план вытягиваем, а она уж все перевыполнила и знамя областное получила. И премию дали… Директору жаловались, а он говорит — это для всех нас честь! И премия артельная пойдет на ремонт детского садика. А садик у нас уж больше полгода закрыт — одна власть закрыла, потому что аварийное, говорит, положение, а другая говорит: у меня денег на ремонт нет. Так и бегаем по очереди в рабочее время за детьми присмотреть да накормить их… Нечего нас уговаривать! Он детский садик и так обязан предоставить, без всякого знамя… что мы дуры, что ли, не понимаем! Ему бы только самому премию получить!»

А я им толкую про то, как лучше использовать досуг!.. Знают ли они, что это такое? И не все ли им равно, как живут рабочие в капиталистическом мире, когда своя жизнь у них так тяжела? Но все-таки мой приезд вселил в них какие-то надежды… По простоте душевной провожали они меня тепло. Совершенно не разбираясь в партийной субординации, видели во мне большого начальника, и я еле успевала записывать их жалобы — не могла же я им объяснить, что все равно ничем не могу помочь, что нет у меня на это никакой власти. У меня нет власти даже над своими собственными убеждениями… А они с каждой подобной встречей все больше и больше расшатываются. И каждый новый день для меня начинается теперь вопросом: «Как быть?»

Примерно такой же вопрос мучил еще одного человека, с которым я повстречалась здесь. Вчерашний студент, а сегодня главный инженер маслосыродельного завода в Архангельской области, он показался мне здесь не совсем ко двору. Мы беседовали с ним в его кабинете, пока я ожидала машины — ехать выступать в какой-то дивизии.

— Работают у меня только женщины, — рассказывает он. — Вы их видели: все в резиновых сапогах, в побуревших от грязи, когда-то белых халатах, с вечным матом на языке…

— Как же вы живете здесь? — спрашиваю.

— Да вот работаю, хочу реконструировать этот заводишко — получил новое венгерское оборудование, ну, и увлекся возможностью как-то облегчить ручной труд работниц. Ведь до сих пор только 30% механизации, остальные 70 — женские руки; мужчин на заводе только трое: директор, конюх и я… Работа тяжелая, но всех их надо бы под суд отдать: воруют безбожно — сами знаете, можно ли масло и сыр купить в магазине. Первые дни осторожничали, приглядывались ко мне, теперь поняли, что не выдам, и все пошло по-прежнему. Я каждые десять дней ревизию провожу по бригадам — сколько молока поступило и сколько из него продукции выработано; так без всякого стеснения подходят и спрашивают: «Григорьич, сколько у меня в этой декаде недостачи?» — Порядочно, 80 килограммов масла не хватает… — «Ты не волнуйся, Григорьич, в следующей декаде дам тебе сто кило излишку…» И так и делают…

— Как же это делается? — недоумеваю я.

— А мы сырами все недостачи покрываем. Вы видели наши подвалы для сыра? Они не выдерживают критики. Головка сыра, которая здесь хранится, должна к концу года усохнуть на 11%, но влажность в подвале такая, что сыр фактически усыхает едва на 7-8%. К тому же, в сыре при нашей технике невозможно точно определить процент жира, а по нормам он допускается в количестве ± 2%. Так вот, мои мастерицы научились экономить на каждом килограмме сыра 2% жира. Так что в целом по заводу у меня даже большие излишки…

Он продолжает:

— Вот я слушал вас… Говорите вы хорошо, но вам бы пожить здесь — поняли бы вы, чего в ваших лекциях не хватает. А когда поняли бы — вряд ли согласились бы читать их… Меня эти два года здесь сделали старше лет на двадцать и поставили передо мной вопрос: как быть дальше? Думаю вернуться в столицу и пойти в науку… Хочу уйти от всего этого…

Вот он уже в 20 лет понял… И уже решил, куда ему уйти. А мне куда уйти?

Пока что мне опять предстоит ехать на лекцию. Еще до моего выступления на маслосыродельном заводе звонили из горкома, что меня просят выступить в одной дивизии: туда приехало какое-то высокое начальство — то ли из Главного политуправления, то ли из Политуправления военного округа: они собирают офицерско-пропагандистский состав и просят прочесть им лекцию на тему «О проблемах нравственного воспитания в материалах XXV съезда партии».

И вот я снова на месте, в своей собственной роли, а в зале — только командный состав. Это хорошо! Убеждать убежденных — гораздо проще и легче. Слова льются легко и свободно, я опять «в своей тарелке». Объясняю им (а заодно, кажется, и себе), что именно нравственно с точки зрения партийных норм жизни и что безнравственно. Привычно сыплю готовыми словами, привожу цитаты из Ленина… Все довольны, аплодируют — тоже привычная реакция, но всегда приятная…

После лекции командир дивизии приглашает меня и высоких гостей пообедать. Сервировка богатейшая: старинный фарфор, серебро; блюда уже все поданы и стоят на спиртовках, чтобы не остыли. Уселись, начинаем. Рыба — самых дорогих сортов, салат из свежих помидоров, огурцов, зеленого лука… В Москве на Даниловском рынке килограмм огурцов стоит сейчас 8 рублей, помидоров — 12. — Откуда эта роскошь? не удерживаюсь от вопроса. — «Рыбу, — отвечает командир, — конфискуем у браконьеров, а овощи выращиваем сами в парниках…» — И что же, вы круглый год весь личный состав свежими овощами кормите? — это спрашивает уже кто-то из прибывшего начальства. — «Ну, не весь год, а уж в день Победы и на Октябрьский праздник — обязательно!» — отвечает командир.

Присматриваюсь к нему более внимательно. В чине полковника, лет ему не больше сорока… Заведующий клубом говорил, что он из Москвы и без семьи… Приехал, видно, за генеральскими погонами — в Москве и Ленинграде их теперь получить невозможно. По тому, как он уверенно держится и по-барски, с размахом обживается, видно, что рекомендация у него ГлавПУРовская…

Водки на столе почему-то нет… Значит, напьются вечером, уже без меня.

Во дворе около столовой меня ожидает майор с петлицами стройбата.

— Прошу вас, — говорит он, — поедемте сейчас к нам в часть — здесь недалеко! Прочтите для личного состава лекцию — они у нас только что присягу приняли. А потом отвезем вас в город, в гостиницу…

Мне бы уже сейчас в гостиницу, устала, но отказываться неудобно, да и еще заработать хочется. У военных ведь порядок во всем — не успеешь лекцию дочитать, а тебе уже несут конвертик с заветной десяткой. Расчет всегда на месте, не в пример обществу «Знание»!

По дороге уславливаемся о теме лекции.

— Наверное, им надо рассказать о международном положении? — предлагаю я.

— Что вы! — возражает майор, — для наших стройбатовских ребят это тема слишком сложная. — Я ведь знаю их уровень, сколько их через мои руки прошло! Из прошлого призыва одного спросил: откуда родом? — «Из Тамбова», — говорит. — А родственники за границей есть? — «Есть». — Где? — спрашиваю. — «В Шуе!» Так что вы им о чем-нибудь попроще расскажите!

Что ж, попроще, так попроще, вот хорошая тема: «Задачи союза молодежи в речи В. И. Ленина на III съезде комсомола».

Приехали, входим в клуб — зал забит до отказа. Начинаю рассказ о трудностях первых лет советской власти, об участии комсомольцев и молодежи в строительстве советского государства. Но, едва произнесла вступительные фразы, чувствую — нет контакта со слушателями. В чем дело? Иду дальше, привожу краткую историческую справку о том, что они должны знать еще со школы. И чувствую, что говорить мне становится все труднее. Почему они меня не понимают? Ведь я говорю совершенно ясно, и микрофон работает хорошо. Сидят они очень тихо, не шевелясь; весь зал — как одно лицо, все под машинку острижены, форма на них сидит одинаково мешковато, глаза у всех темные и какие-то узкие… и в них — или это мне кажется? — немой вопрос…

Начинаю нервничать. Где же мой многолетний опыт лекторского искусства? почему он не помогает мне? Разве непонятны ленинские слова, что «…задача состоит в том, чтобы учиться, учиться и учиться»? Ведь это каждый пионер знает! Или я не доходчиво объясняю им, какой ущерб развитию советской культуры нанесла теория и практика объединения «Пролеткульт»?

С мольбой смотрю на замполита, ища у него поддержки, и бросаю, бросаю слова в эту тихую аудиторию, которая слушает, но, кажется, ничего не слышит.

Оживляются они только тогда, когда я закончила, и замполит, поднявшись с места, начал аплодировать и благодарить меня за «хорошо, на высоком идейнополитическом уровне прочитанную лекцию». Тогда они тоже поднялись и дружно присоединились к его аплодисментам…

Подхожу к замполиту и спрашиваю: — Почему они не слушали меня?

— Нет, что вы, они внимательно слушали, я наблюдал за ними. Но дело в том, что эта часть вся сформирована из киргизов и они по-русски еще не понимают… только общие команды…

Я буквально не нахожу слов, слезы досады подкатывают к горлу. — Как же вы посмели!… — еле выдавливаю из себя и больше ничего уже не могу сказать… Но майор очень доволен. — Не огорчайтесь! — говорит он, — в нашем с вами деле тоже бывают издержки. — Вреда от этой лекции для них нет, а польза — польза такая, что все-таки начало положено. Политическое воспитание для них началось!… …Вот уже два года, как я на Западе, и жизнь моя совершенно изменилась… А я сама? И да, и нет. В какой-то степени прошлое все еще держит меня в своих тисках — глубокие корни вырвать нелегко. Получив свободу, я все еще несвободна. Но одно несомненно — сойдя с трибуны советского пропагандиста, я больше не участвую во лжи…

---

Анастасия ПОВЕРЕННАЯ — родилась в 1939 г. Была секретарем райкома комсомола в Муроме на Волге, затем —там же — директором Дома культуры; впоследствии занимала должность директора лектория в Новгороде, а затем работала лектором-консультантом по марксистско-ленинской подготовке Дома офицеров при Политуправлении Ленинградского военного округа. В настоящее время живет в Западной Германии.