Игры диктаторов-тиранов
или кому на Руси жить хорошо

---

1. Пролог: утро одного диктатора

Просыпается он рано — не потому что совесть будит, а потому что сводка с фронта и отчёт спецслужб приходят в шесть ноль-ноль.
В окне у него не рассвет, а карта: стрелки, цвета, «наши» и «чужие». Страна выглядит не как дом, а как шахматная доска, где фигуры расходный материал, а король — священен.

На тумбочке у кровати лежат три книги.
Одна — потёртый «Государь» Макиавелли, учебник, как удержаться у власти во что бы то ни стало: «если нельзя быть любимым, лучше быть страшным».
Вторая — «Рассуждение о непременных государственных законах» Фонвизина, где первым же предложением написано, что верховная власть даётся не для славы правителя, а для блага подданных.
Третья — «Персидские письма» Монтескьё: история восточного владыки, который превратил весь мир вокруг в один большой гарем — место страха, слежки и ревности.

Наш Диктатор листает их не как школьник, а как повар поваренную книгу. Из Макиавелли он берёт рецепты страха, из Фонвизина — только красивые слова про величие, а из Монтескьё — технологию: как стереть границу между личным и государственным, чтобы человек боялся и на площади, и на собственной кухне.

Знакомо звучит для России 2022–2026, где за одно слово «война» можно получить срок до 15 лет, а за пост в соцсетях — тюрьму и конфискацию имущества.

---

2. Макиавелли: старший тренер по цинизму

Если бы у Диктатора был тренер по власти, его звали бы Никколо. Тот самый, что написал «Государя» для флорентийских правителей эпохи интриг, заговоров и наёмных армий.

Макиавелли говорит ему простые вещи, без лишней лирики:

• Цель важнее средств.
  Хочешь сохранить власть — иногда придётся быть жестоким, нарушать обещания и закон, если это «ради государства».
  Красиво жить морально — хорошо; долго править — лучше.
• Лучше, чтобы боялись, чем любили.
  Любовь капризна, а страх, если его правильно дозировать, держится крепко: человек всегда помнит о наказании.
• Армия и силовики — основа государства.
  Сначала «добрые мечи», потом «добрые законы», а не наоборот.

Нашему современному Диктатору эти советы знакомы: внешняя война превращается в инструмент внутреннего контроля, силовые структуры становятся не щитом граждан, а личной гвардией.
Тех, кто называет войну войной, судят по военной цензуре; журналистов сажают, независимые СМИ выдавливают в эмиграцию, чтобы внутри остались только «правильные» голоса.

Макиавелли, правда, честно предупреждал: правитель, который опирается только на страх, рискует — ненависть накапливается, как порох в подвале.
Но кто у нас читает предисловия?

---

3. Фонвизин: добрый призрак, которого Диктатор не слушает

Фонвизин писал своё «Рассуждение…» во времена Екатерины II, под блеском «просвещённого абсолютизма» и в тени крепостного права.
Он начинал с фразы, от которой любой нормальный диктатор должен бы передёрнуться:

«Верховная власть вверяется государю для единого блага его подданных. Сию истину тираны знают, а добрые государи чувствуют.»

Дальше Фонвизин рисует два образа:

• Государь-тиран, у которого закон = его сегодняшнее настроение.
  Там «есть государство, но нет отечества; есть подданные, но нет граждан».
• Государь, подобный Богу, который сам клещами вынимает из своих рук право делать зло, устанавливая такие законы, которые не может нарушить даже он сам, «не престав быть достойным государем».

Фонвизин говорит то же, что позже скажет Монтескьё и Платон:
истинная сила правителя не в том, что он может всё, а в том, что он выбирает не делать зло и связывает себя законом.

Наш Диктатор кивает… и откладывает книжку.
Зачем ему закон, выше его самого, если можно написать такой, под который удобно подогнуть и войну, и цензуру, и «иностранных агентов»?

Он берёт у Фонвизина только формулу для подчинённых:
«подданные порабощены государю, а государь — своему любимцу»,
но делает вид, что это про какую-то старую Россию, а не про свой круг лояльных «любимцев», через которых распределяются контракты, должности и телевизионная правда.

---

4. Монтескьё: гарем как модель государства

Монтескьё в «Персидских письмах» придумал тонкий ход: показать французский абсолютизм глазами персидских путешественников и параллельно описать восточного деспота, у которого весь двор — один большой гарем (сераль), где все живут под взглядом хозяина.

Что он там показывает:

• Деспотизм стирает границу между домом и площадью.
  В серале женщины, евнухи, слуги живут в режиме тотального контроля; страх «должен подавить всякую храбрость и погасить малейшее чувство честолюбия».
  Это не только про гарем — это образ государства, где частной жизни больше нет.
• Власть держится на страхе, но внутри назревает сопротивление.
  Сами рабы и жёны деспота находят маленькие способы сопротивляться: тайные письма, заговоры, жёсткие вопросы к хозяину.

Наш Диктатор читает Монтескьё как пособие:

• Значит, нужно контролировать и публичное, и личное: улицу, школу, интернет, семейный разговор.
  Для этого отлично подходят законы о «дискредитации армии» и «фейках» о войне, которые карают не только организованный протест, но и частное слово в блоге, на кухне, в мессенджере.
• Значит, нужно сделать так, чтобы любая попытка проявить непокорность сразу же била по кошельку, работе, свободе.
  Отсюда показательные приговоры за одиночные пикеты и посты, конфискации имущества, статус «экстремиста» за слова.

Так Монтескьё задумывал книгу как критику деспотизма, а наш герой использует её как каталог инструментов.

---

5. Историческое зеркало: от Людовика и Екатерины до Сталина и Путина

Каждый из трёх авторов видел своего диктатора.

• Макиавелли жил в Италии раздробленных княжеств, где один неудачный союз — и твой город захвачен, а тебя уже несут на площадь вместе с троном.
  Он пытался научить правителей выживать в мире волков, и ради этого был готов сильно понизить планку морали.
• Монтескьё видел Францию Людовика XIV: «государство — это я», король-солнце, двор, живущий вокруг тела монарха, цензура и придворные интриги.
  Он понимал: если не придумать систему с разделением властей и законами, которые выше короля, — всё это кончится катастрофой.
• Фонвизин жил при Екатерине II, умевшей говорить языком философов и переписываться с Вольтером, но не отменявшей крепостное право и охотно пользующейся фаворитами.
  Он видел, как блеск реформ сочетается с беззаконием по отношению к «маленькому человеку».

А дальше в российскую историю вошёл тот, кого Макиавелли встретил бы как родного брата, а Монтескьё назвал бы чистым деспотом, — Сталин.

Сталин построил культ личности: его изображали как «отца народов», гения войны, непогрешимого вождя; портреты, монументы, переписанная история — всё работало на то, чтобы лидер казался почти божеством.
При этом массовые репрессии, ГУЛАГ, голод были частью той же системы: страх + обожествление = стабильная тирания.

После его смерти был дан вроде бы «урок»: знаменитый доклад Хрущёва о культе личности, снос памятников, частичная реабилитация жертв.
Но урок этот оказался половинчатым:

• не было полноценного суда над системой;
• силовые структуры сохранились и по духу, и по людям;
• государство так и не признало официально, что репрессии были преступлением, а не «перегибами».

В постсоветской России к этому добавились 90-е: бедность, криминал, унижение, ощущение, что «сильная рука» лучше хаоса.
И теперь мы видим, как фигура Сталина снова поднимается из учебников и памятников:
КПРФ официально признаёт хрущёвский доклад «ошибкой», по стране растут новые памятники Сталину, власть использует образ «Великой Победы» как цемент, объединяющий общество вокруг культа силы.

Наш современный Диктатор усвоил этот «урок наоборот»:

• нельзя прямо копировать масштабы террора — мир уже другой,
• но можно взять язык культа, образ «твёрдого, но справедливого отца», частичную реабилитацию сталинской эпохи,
• и на всё это сверху положить новые законы о цензуре и войне, чтобы критика прошлого автоматически считалась нападением на нынешнюю власть.

Так незавершённый урок сталинизма становится мостом от прошлого к сегодняшнему авторитаризму.

---

6. Город Платона и дворец Диктатора

Пора сменить оптику.
До сих пор мир рисовался от глаз Диктатора.
Теперь посмотрим глазами философа и простого гражданина.

У Платона в «Государстве» есть странная на первый взгляд идея: править должны философы, люди, познавшие «идею Блага».
Не в смысле «умный начальник в очках», а в смысле того, кто понимает, что его счастье не может быть построено на несчастье города.

Главные тезисы Платона:

• Справедливость — это гармония.
  В человеке: разум, мужество и желания на своих местах.
  В государстве: правители, воины и производители делают своё дело и не лезут в чужое.
• Философ-царь должен быть связан законом.
  Поздние платоники прямо говорили: даже самый мудрый правитель — человек, а значит, его надо «держать на поводке» закона, иначе он превратится в тирана.
• Цель власти — общее благо.
  Только так возможно «полное счастье и в публичной, и в частной жизни».

Если соединить Платона с Фонвизиным, получается интересная картинка:

Настоящий правитель похож не на идола, которому молятся, а на архитектора, который сначала строит устойчивые правила, а уже потом живёт внутри них сам.

Теперь сравним ощущения обычного человека в двух мирах.

При Диктаторе

• Закон непредсказуем: сегодня слово «мир» допустимо, завтра за него — срок.
• Журналист думает не о том, как писать правду, а о том, как не попасть под статью.
• Люди учатся говорить шёпотом, удалять старые посты, думать, как выглядит их аватарка.

Человек превращается в того самого «мнимого глухого и немого» из Фонвизина: он всё понимает, но предпочитает молчать как стратегию выживания.

В платоновском/фонвизинском идеале

• Закон ясен и стабилен: не меняется от политической погоды.
• Правитель не может нарушить фундаментальные правила, не перестав быть правителем — и сам это знает.
• Критика власти не приравнивается к предательству, пресса не боится произнести слово «война».

Тут человек чувствует себя гражданином, а не «подданным»; у него есть не только обязанности, но и право голоса — а это уже другая психология.

---

7. Игры диктаторов-тиранов

Назовём по пунктам то, что наш Диктатор делает каждый день. Это и есть его «игры».

7.1. Игра в страх

• Принять такие законы, чтобы любое несогласие можно было объявить «фейком», «дискредитацией», «экстремизмом».
• Показательно посадить несколько десятков людей за слова — чтобы миллионы начали самоцензуру.

Монтескьё описал это как систему, где страх «гасит малейшее чувство честолюбия».

7.2. Игра в любовь

• Постепенно поднимать градус культа:
  чуть больше портретов, чуть больше пафоса в речах, чуть больше намёков, что без этого правителя страна не выживет.
• Одновременно реабилитировать Сталина как «эффективного менеджера», «победителя», закрывая глаза на ГУЛАГ — чтобы образ «жесткой руки» казался нормальным шагом истории.

Фонвизин уже видел, как это работает: когда всё «восходит к любимцу», «коварство и ухищрение» становятся главным правилом поведения.

7.3. Игра в вечность

• Переписать историю так, чтобы любые сомнения в прошлом воспринимались как удар по настоящему.
• Представить текущую войну не как результат политического решения, а как продолжение «вечной исторической миссии».

Так получается замкнутый круг:
страх → культ → миф об исторической неизбежности,
который оправдывает и новые войны, и новые законы.

---

8. Как могло бы быть

Представим на минуту альтернативную Россию.

В ней правитель читает того же Фонвизина — но до конца, а не выборочно.
Он принимает идею, что его величие не в том, чтобы «делать что хочу», а в том, чтобы первым подчиниться непременным законам, гарантирующим свободу и собственность граждан.

Он слушает Платона и понимает: если он не философ, значит, ему тем более нужна система сдержек и противовесов, разделение властей, свободный суд и пресса, которые будут его поправлять.

Он перечитывает Монтескьё — но видит в нём не инструкцию по тотальному контролю, а предупреждение: как только дом и улица перестают различаться, государство само подрывает свои силы, загоняя людей в страх и демографический тупик.

В такой стране:

• законы о «фейках» о войне выглядят невозможным абсурдом, потому что задача государства — не скрывать правду, а выдерживать её;
• фигура Сталина не стоит на пьедесталах рядом с памятниками его жертвам — так же, как никто не ставит статуи чуме рядом с больницей;
• школьник учит «Недоросля» и ясно видит: насилие над слабым и имитация образования — это не норма, а позор.

У такого правителя меньше личной власти, чем у диктатора.
Но у такой страны — гораздо больше будущего.

---

9. Две сцены: как есть и как могло бы быть

Сцена первая. Сегодняшний день

Учитель истории в обычной школе стоит перед классом.
На доске — даты войн и фамилии вождей.
Он знает, что любое «лишнее» слово о Сталине или о нынешней войне может стать тем самым поводом для жалобы «бдительных родителей» или визита из органов.

Он говорит осторожно, фразами из учебника.
Дети слушают и чувствуют: между строк звучит другое.
После урока кто-то шепчет: «А ведь он сегодня специально сказал “военные действия”, а не “спецоперация”».
Это и есть психология жизни под диктатурой: всё важное сказано шёпотом, всё честное — между строк.

Сцена вторая. Возможный день

Та же школа, тот же учитель, тот же «Недоросль» и «Персидские письма».
Но он спокойно читает вслух фонвизинскую фразу:

«…тамо есть государство, но нет отечества; есть подданные, но нет граждан…»

И задаёт вопрос:

«Ребята, а как вы думаете, что должно быть в стране, чтобы вы чувствовали себя не подданными, а гражданами?»

Ученики спорят, приводят примеры из сегодняшних новостей, сравнивают Фонвизина, Монтескьё и Платона, говорят о том, какой лидер им нужен: не идол, которому поклоняются, а человек, готовый ограничить себя законом ради общего блага.

Никто не боится за этот разговор.
Это и есть жизнь в стране, где власть — не игра в диктатора, а тяжёлая работа по строительству справедливости.

---

10. Домашнее задание от Лермонтова

Сюжет о диктаторах-тиранах — это, по сути, рассказ о том, как может быть и как есть.
Как выглядит страна глазами того, кто привык, что ему кланяются, и как она выглядит глазами того, кто в ней просто живёт.

Одни авторы — Макиавелли, Монтескьё, Фонвизин — показали, как устроены игры сильных мира сего.
Другие — Платон, русские классики XIX века — пытались нащупать, как должно быть, чтобы человеку было не стыдно жить в своём государстве.

А дальше слово за тобой.

В одной поэме семеро мужиков выходят на большую дорогу и задают простой, но страшный вопрос: «Кому на Руси жить хорошо?»
Они ходят по барским усадьбам и крестьянским избам, по деревням и трактирам, слушают попов, помещиков, солдат, бурлаков — и никак не могут найти того, кто скажет: «Мне хорошо».

Если захочется дописать эту историю до конца — загляни к Некрасову сам.
И попробуй, читая, всё время держать в голове наш сегодняшний вопрос:

в какой России ты хотел бы жить — в серале диктатора или в городе, где закон выше правителя?